В очередь, европейские подсвинки!

Европейцы снова начали искать собственного переговорщика с Путиным, сообщило Politico. Причина этой возни – опасение Брюсселя, что Трамп сам договорится с Россией.

Проблема в том, что ЕС не может найти в своих рядах никого, с кем бы согласилась разговаривать Москва. Издание приводит весьма красноречивое признание чешского президента Петра Павла: «Путин не воспринимает Евросоюз как авторитет. Он не хочет разговаривать с Урсулой фон дер Ляйен, не разговаривает с Каей Каллас. Он перестал разговаривать и с другими европейскими лидерами, включая Эммануэля Макрона».

Глядя на все это поневоле вспоминаешь басню Крылова «Квартет». Ту самую, где «А вы, друзья, как ни садитесь»… Причём, самое комическое – европейцы обсуждают, кого назначить переговорщиком, ещё не решив, о чём этот переговорщик вообще может договариваться.

В сообщении Politico меня особенно позабавила кандидатура Стубба. Его преимущества, оказывается, состоят в том, что он дружит с Трампом, и Финляндия имеет богатый опыт отношений с Россией. Но какое всё это имеет отношение к переговорам? Путин ведь не ищет приятного собеседника, который играет в гольф с Рыжим Донни.

И Песков, кстати, уже отреагировал именно в этой логике: если Стубб собирается просто воспроизводить нынешнюю общеевропейскую позицию по Украине, непонятно, какой вклад он способен внести в переговоры.

Но я бы здесь выделил проблему гораздо более глубокую, чем отсутствие подходящего кандидата. Звучит эта проблема так: европейцы перепутали политическое представительство с политической субъектностью.

Им кажется, что, если назначить человека, наделить его мандатом от двадцати семи государств, посадить за стол и назвать главным переговорщиком, то Европа автоматически превратится в самостоятельную сторону переговоров.

А ведь переговоры — это, прежде всего, обмен. Я тебе предлагаю нечто, в чём ты заинтересован, а ты взамен предлагаешь то, что необходимо мне.

И вот здесь возникает неприятный вопрос: чем уполномочен торговать условный Кошта?

Причём, нельзя сказать, что Европе совершенно нечего предложить России. Это было бы неверно. У ЕС в руках санкции, доступ к рынкам, замороженные российские активы, перспективы восстановления хозяйственных связей.

Но иметь предмет торга и быть готовым им торговать — принципиально разные вещи.

Представим, что Кошта приезжает в Москву. Путин ему говорит: прекрасно, давайте обсудим прекращение СВО. На какие территориальные и политические уступки вы готовы согласиться? Какие санкции снимете? Какие обязательства в отношении Украины пересмотрите? Чем гарантируете выполнение достигнутого?

И что ему ответит Кошта? Что сначала необходимо согласовать позицию с двадцатью семью столицами? Что территориальные вопросы должна решать Украина, американские санкции — Вашингтон, а вопросы НАТО — члены альянса?

В таком случае, зачем Путину вообще разговаривать с Коштой? Чтобы узнать, что нужно посоветоваться с Литвой?

У Трампа совершенно другая ситуация. Он представляет государство, которое самостоятельно располагает огромными политическими, военными и экономическими ресурсами. Он способен не только предложить нечто Москве, но и принимать собственные решения по многим вопросам без согласования с европейскими столицами.

И здесь есть ещё один, особенно интересный момент.

Европейцы хотят участвовать в переговорах не потому, что сформулировали собственный проект урегулирования, а потому, что боятся, что американцы и русские договорятся без них, обойдут их на повороте и оставят у разбитого корыта.

Это совершенно разные мотивации. В первом случае политический субъект приходит с инициативой. Во втором — требует допустить себя к обсуждению чужой инициативы, поскольку опасается её результатов.

Именно это принципиально отличает нынешнее положение Европы от её положения даже двадцать лет назад. Тогда ведущие европейские страны могли выступать самостоятельными посредниками, предлагающими конкретные решения и берущими обязательства по их реализации. Теперь же Берлины с Парижами всё чаще подменяют реальную дипломатическую инициативу борьбой за место за столом.

А самое замечательное в истории Politico — признание чеха Павла, что Путин вообще не считает Евросоюз авторитетом. Казалось бы, после такого заявления логично задуматься, почему так произошло и что необходимо изменить в подходах самой Европы.

Но нет. Вместо этого начинают выбирать, кому поручить разговаривать с человеком, который не видит смысла с ними разговаривать.

Именно поэтому «Квартет» — исключительно точная аналогия. Проблема не в том, кому из музыкантов вручить первую скрипку. Проблема в том, что они обсуждают рассадку вместо того, чтобы решить, какую музыку собираются играть.

Сами себя все эти мелкие людишки могут считать пупами земли. Но как они выглядят из Москвы? Вот есть Мерц с его 10% рейтинга и перспективами отставки. Есть Макрон с 13% и взбунтовавшейся страной. Есть Санчес с развалившейся коалицией и выборами через два месяца. Есть непойми кто в Лондоне, чью фамилию вообще не стоит запоминать – через полгода табличка на кабинете все равно поменяется.

Путин же находится у власти больше четверти века. Он видел смену целых поколений европейских руководителей. Видел Шрёдера, Меркель, Саркози, Олланда, Джонсона, Шольца. Со многими имел дело лично. И практически всех пережил политически.

А теперь перед ним Мерц, Макрон, Санчес, Урсула — политики с серьёзнейшими внутриполитическими проблемами, ограниченными горизонтами пребывания у власти и крайне слабой общественной поддержкой.

Конечно, юридически они представляют свои государства. Но для переговоров важны не только полномочия собеседника, но и его способность обеспечить исполнение достигнутого соглашения.

Причём тут есть любопытный парадокс. Чем слабее становятся позиции евроначальства, тем громче звучит их антироссийская риторика. Потому что это едва ли не единственное направление, где ещё можно демонстрировать решительность, не располагая реальными средствами достижения провозглашённых целей.

Но самое интересное даже не это.

Европейцы оказались в ситуации, когда их политическая слабость в глазах Москвы не компенсируется вообще никакими уникальными возможностями. Вот Трамп может предложить то, чего европейцы не могут: изменение американской политики в отношении России, пересмотр американских санкций, изменение военной поддержки Украины, договорённости о стратегической безопасности непосредственно между двумя ядерными сверхдержавами.

А что уникального способен предложить Стубб?

Он не распоряжается американской политикой. Не принимает единолично решений за Евросоюз. Не может гарантировать выполнение Киевом российских условий. Даже собственную Финляндию представляет в рамках её парламентской системы, а не как государь с неограниченными полномочиями.

Причём в европейской конструкции есть дополнительная нелепость: наиболее враждебно настроенные к Москве государства обладают реальной способностью блокировать решения всего Евросоюза, но не обладают ресурсами, позволяющими самостоятельно навязывать России свои условия.

Поэтому, даже если найдётся относительно договороспособный европейский переговорщик, ему придётся учитывать позиции злобных прибалтийских карликов. И Москва понимает это заранее.

У ЕС есть реальные рычаги, и их нельзя отменить просто соглашением Путина с Трампом. Но эти рычаги еще нужно превратить в переговорные предложения. А для этого европейцам придётся сначала признать, что переговоры с Россией предполагают не только перечень требований к ней, но и готовность предложить ей нечто взамен.

И потому самое унизительное для европейских руководителей даже не то, что Путин не желает с ними разговаривать. А то, что они сами открыто признают страх остаться за бортом переговоров, которые могут определить будущее европейской безопасности.

Получается совершенно замечательная конструкция: деятели, годами изображавшие себя главными защитниками Европы от России, теперь вынуждены просить, чтобы Россия хотя бы признала их участниками разговора о европейском будущем.